Кишка самойло

Кошка, Самойло

Само́йло (Самуи́л) Ко́шка он же Матвей Кушка (укр. Самійло Кішка ; 1530 — 1602 или 1620) — кошевой атаман, гетман (1574—1575, 1599—1602). Руководил казацким войском в Инфляндской кампании, рядом морских походов: на Гезлев, Измаил, Очаков, Белгород-Днестровский.

Содержание

Родился в 1530 году в Каневе в семье простого казака.

После смерти в 1564 году гетмана Вишневецкого Самойло Кошка был выбран сначала кошевым атаманом, а затем гетманом.

Двадцать шесть лет он провел в плену у турок прикованным к галерам. После побега из плена в 1602 году убит в национально-освободительной войне с поляками [1]

Будучи избран гетманом, добился от польского короля Сигизмунда III Вазы отмены баниции (закона о признании казаков вне закона), что привело к признанию казачества как общественного состояния. В 1600 году возглавлял запорожцев в общем казацко-польском походе в Крым. В 1601—1602 годах Кошка во главе 4-тысячного казацкого отряда участвовал в польско-шведской войне в Ливонии.

О дальнейшей деятельности Кошки и обстоятельства смерти достоверных данных нет. Одни исследователи считают, что Кошка погиб 28 февраля 1602 года во время Инфляндского войны в бою под Феллини (возле города Полтсамаау, Ливонии) и был перевезен и похоронен в Каневе. Новым гетманом, вместо Самийла Кошки, казаки избрали Гавриила Крутневича.

По другой версии гетман Кошка еще принимал участие в Цецорской битве 1620 года, умер в 1620 году и похоронен в Каневе, чему свидетельством служит его гроб, находящийся в этом городе [2] .

Но, следует учитывать, что тогда бы Кошке должно было быть около 90 лет.

Кишка самойло

Источник — Википедия
Александр Александрович Самойло

Дата рождения 23 октября (4 ноября) 1869
Место рождения Москва, Российская империя
Дата смерти 8 ноября 1963 (94 года)
Место смерти Москва, СССР
Принадлежность Российская империя Российская республика РСФСР СССР
Род войск пехота (до 1922), авиация (с 1922)
Годы службы
1892—1917
1917—1922
1922—1948
Звание Г.ш. генерал-майор (ПМВ)

Сражения/войны
Первая мировая война
Гражданская война в России:
Шенкурская операция
Бугурусланская операция
Белебейская операция
Лижемская операция
Борьба с интервентами на севере
Великая Отечественная война
Награды и премии

В отставке с 1948
Александр Александрович Самойло (23 октября [4 ноября] 1869, Российская империя, Москва — 8 ноября 1963, СССР, Москва) — русский и советский военачальник, участник Первой мировой и Гражданской войн. Командующий красным Восточным фронтом в мае 1919 года. Генерального штаба генерал-майор (до 1917). Генерал-лейтенант авиации (1940). Профессор (1943). Член КПСС с 1944 г.
Образование

Родился в семье военного врача.Происходит из рода Гетмана Запорожского Войска Самойло-Кошка( Самiло-Кiшка).Окончил 3-ю Московскую гимназию и Алексеевское военное училище (1892). В 1898 году окончил Академию Генерального штаба.
Участие в Первой мировой войне

Во время Первой мировой войны служил в оперативном отделе Генерального штаба и Ставки. Позднее был назначен начальником штаба 10-й армии. Был произведён в генерал-майоры.

Участие в Гражданской войне

После Октябрьского переворота перешёл на сторону большевиков. Участвовал в переговорах при заключении ими с Германией мирного договора в Брест-Литовске.
С февраля 1918 г. — заместитель командующего Западной завесой, начальник штаба Беломорского военного округа.
Командующий 6-й отдельной красной армией (ноябрь 1918 — апрель 1920 гг.). В мае 1919 г. командовал Восточным фронтом.
В 1920—1921 гг. — помощник начальника Штаба РККА и одновременно начальник Всеросглавштаба и член Высшего военного совещания.
Участвовал в мирных переговорах с Финляндией в апреле 1920 г. и с Турцией в марте 1921 г.

После Гражданской войны

С 1922 г. служит начальником управления военно-учебных заведений. С 1926 г. на педагогической работе в Военно-воздушной академии. С 1948 г. в отставке.

Награды
Два ордена Святого Владимира
Орден Святой Анны
Два ордена Святого Станислава
Два ордена Ленина.
Четыре ордена Красного Знамени.
Орден Отечественной войны 1-й степени.
Медали.
» Ссылаясь на свою четвертьвековую привычку к точному исполнению приказов, я настоял на своем: снял погоны, не надел свои 22 ордена — российских и иностранных, собственноручно спорол генеральские лампасы.» А. Самойло «Две жизни» стр.190; Военное издательство Министерства Обороны Союза ССР, Москва — 1958
Интересные факты
Александр Самойло является одним из прототипов главного героя романа Валентина Пикуля «Честь имею».
Библиография

Самойло А. Ночные действия. — М., Гос. воен. изд., 1924.
Самойло А. Две жизни, М., Военное издательство Министерства Обороны Союза ССР, 1958
Самойло А. Две жизни, 2 изд., Л., 1963:
Самойло А. Поучительный урок, М., 1962 (совм. с М. И. Сбойчаковым).
Костин А. Л. Посеяли ветер — пожали бурю. — М.: Гелиос АРВ, 2004. — 224 с., ил. ISBN 5-85438-111-7
Самойло, Александр Александрович на сайте Русская армия в Великой войне

Самойло Кишка

Самойло Кишка своими подвигами возвеличил Сечь.

Он был родом из Брацлавщины, отважный воин, неоднократно участвовал в походах против татар и турок, пользовался большим уважением казаков. Попал в плен, в котором пробыл 25 лет. В 1599 г. на турецкой галере, где был веслярем, организовал восстание невольников. Восставшие захватили турецкий корабль и вернулись домой.

В 1599 p. С. Кишка возглавил поход казаков против татар на Черное море.

Запорожские казаки избрали его гетманом (1600-1602 pp.).

За участие в польско-шведской войне (1601-1602 pp.) и походе к Ливонии С. Кишка добился от польского правительства решение об отмене баниции (изгнание) и преследований, которым подвергались казаки после подавления восстания под руководством С. Наливайко. Такое решение принял польский сейм в 1601 г. для участников ливонского похода.

Ливонский поход казаков был очень тяжелым: не хватало необходимого оружия, продуктов питания. Казаки изнемогали от холода и голода и понесли значительные потери.

Самойло Кишка погиб в этом походе, в битве под Феліном, в 1602 г.

В народной памяти навсегда осталась героическая фигура защитника родной земли, смелого воина и мудрого гетмана. Его имя навечно осталось в народных песнях, легендах, думах. Про него сложено историческую думу «Самойло Кишка».

Самійло кішка, гетьман запорізького козацтва.

«Самійло Кішка назавжди увійшов в історію України, як взірець незламності українського духу, як символ відданості воїна своєму лицарському Ордену».

Самійло Юшка (Кошич, Кушка, р.н. невід. — 1602) увійшов в історію українського козацтва, як один з найлегендарніших гетьманів, один з найталановитіших полководців, уособлення козацького лицарства й мужності.

Родом він був із козацького краю, з Канева. І, як вважають дослідники, на Січ прибув іще юнаком — одразу по смерті засновника цієї запорізької твердині князя Дмитра Вишневенького. Побувавши в багатьох походах, зажив серед козацтва слави хороброго вояка, а згодом — і надійного, тямущого командира.

Загалом козаки були степовиками. І хоч не цуралися морських походів, але бралися до них здебільшого з нагальної потреби. Скажімо, ставили собі мету якнайшвидше добутися Кафи чи Білгорода, визволити полонених із Синопа чи Козлова — кіннотою туди так просто не дійдеш, треба спершу перейти через цілі країни.

Що ж до гетьмана Самійла Кішки, то він за ладом своєї душі був моряком. Щойно взявши до рук булаву гетьмана, заходився будувати цілу флотилію чайок. Його попередник, князь Вишневецький, теж дбав про спорудження козацьких кораблів, але, здається, так жодного разу й не вийшов у море на чолі загону. Кішка ж мав намір не тільки перетворити козаків на морських піхотинців, а й закріпитися на узбережжі та забезпечити Україні надійний вихід до Чорного моря.

Перший такий похід припав на 1567 рік. До нього Туреччина панувала на Чорному й Азовському морях самовладно, не маючи тут жодних суперників. І ось один такий суперник з’явився. Козацькі чайки досягли кримського берега і висадили десант, який повернувся з бою з чималими трофеями. А коли навздогін чайкам вирушила турецька ескадра, запорожці не кинулися врозтіч, як на те важили турки, а стали до справжнього морського бою. І перемогли. Чимало ворожих кораблів потопили чи пошкодили, кілька захопили, визволивши веслярів-галерників.

Про серйозність цих морських баталій свідчить факт, що турецький султан надіслав скаргу польському королеві. Еге ж! Видно, добре допекли султанові козаки, що він, досі такий певний своєї волі на Чорному морі, тепер мусив братися до скарг! Король, побоюючись війни з Портою, відповів на це указом про те, що козаки повинні переселитися з Січі, оселитися на територію Черкаського та Канівського старосте. Тобто, по суті, зректися козацької волі. Але де той козак, який би погодився підкоритись такому указові короля?

На жаль, козаки не дбали про літопис своїх діянь, тож не маємо гідної віри інформації щодо того, скільки разів та куди водив свої флотилії козак-мореплавець Самійло Кішка. Але відомо, що 1570 року (за іншими даними — пізніше) він потрапив у полон до турків. Як це сталося? Існують дві версії, що їх засвідчили козацькі думи. Згідно з однією, козацьку ескадру, що йшла до Туреччини, спіткала лиха негода. Шторм лютував такий, що частину чайок викинуло на турецький берег. Тут на вцілілих козаків напав загін яничар, ну а там уже що кому судилося. Хто загинув, хто потрапив у полон.

За іншою версією ворожі кораблі нібито зайшли в Дніпро, непоміченими дісталися місця, де з невеличким загоном козаків відпочивав при чайках гетьман Кішка, і там турки захопили його в полон.

Оскільки, повторюю, обидві версії живуть у козацьких думах, але не мають відбиття в документах, з’ясувати, котра з них правдива, неможливо.

Та якщо припустити, що турки захопили гетьмана справді 1570 року, тоді слід визнати, що в полоні він пробув веслярем на галерах — 29 років. Бо точно відомо, що лише 1599 року йому пощастило видобутися з кайданів та розкувати товаришів, захопити корабель і напасти на передмістя Євпаторії, а потім дійти до Дніпра. Як це діялося, ми вже знаємо з історії, пов’язаної з гетьманом Семеном Скалозубом.

Після полону Кішка подався до рідного Канева і вирішив якийсь час перепочити там, милуючись природою. Одначе відпочити йому не дали. Цього разу не турки, а самі козаки. Дізнавшись про загибель гетьмана Скалозуба, вони послали гінців до Кішки: «Іди гетьманувати!».

Це, треба визнати, було мудре рішення. На давню славу гетьмана Кішки вдало накладалися легенди про те, як, пробувши стільки років у полоні, він не скорився ворогам, не побусурманився, а зумів організувати бунт і самотужки визволитися з неволі. Серед веслярів-галерників, міцно й назавжди прикутих до палуби, таке ставалося нечасто.

І ось Кішка прибув на Січ. Найпершим завданням собі поставив: остаточно припинити ворожнечу між реєстровиками і запорожцями. Як цього можна було досягти? Тільки залучивши третю силу. Але не поляків, як це намагався зробити Тихін Байбуза. І вже, боронь Боже, не татар. Як досвідчений політик, Кішка використав трагічну загибель загону Скалозуба. Ідея помсти за це могла стати на службу справі козацького єднання. Він звернувся не лише до січовиків, а до всього козацтва, тобто й того, що було по староствах та частенько справляло службу в польському війську. І козаки повірили Кішці. На Січ прибуло кілька тисяч чоловік, чого не бувало вже давно. За таких обставин, ясна річ, реєстровики й нереєстрові вже не мали права на ворожнечу.

Похід, як уже мовилося, минув щасливо. Козаки знову зазнали смаку перемоги. Були також неабиякі трофеї, визволені невільники. Але найголовніше — низовики, реєстровики, городові козаки знову відчули одностайність у прагненні боронити Україну. Відчули, що вони — однодумці, між якими ворожнеча просто неможлива.

Та армія, особливо професійна, як відомо, не може довго бути бездіяльною. її або слід розпускати, або ж вести в нові походи. Розпускати Кішка не хотів. Таке ж бо військо, таке лицарство! Але куди йти походом? Довго думати не довелося. Вже наприкінці року до Кішки звернувся господар Валахії Михай. Він повстав проти турків й потребував допомоги. Бити турків? Маючи в союзниках валаського воєводу? Та це ж святе діло!

Гетьман Самійло Кішка повів своє військо до Валахії і допоміг Михаєві стати господарем цього князівства. Та вже на весну нового року Михай розпочав бойові дії проти молдавського господаря Ієремії Могили. Поляки заступилися за цього господаря, якого самі ж таки посадили на трон. Польське військо повів сам коронний гетьман С. Жолкевський. Та військо було невеликим, і король звернувся по допомогу до козаків. Кішка погодився. Але з умовою: король і сейм переглянуть свої рішення щодо кількості реєстрових козаків, знову дозволять їм володіти землею та нерухомістю та виплатять гроші, що їх поляки заборгували козацтву. Тобто, скориставшись із ситуації, гетьман зумів значно поліпшити становище реєстрових козаків у Речі Посполитій. Примусив польський уряд відмовитись від ставлення до козаків як до ворогів держави.

Після походу в Молдову гетьман С. Кішка знову повернувся думкою до морських походів проти турків. І знову почав відбудовувати козацьку флотилію. Але в цей час розпочалася польсько-шведська (Лівонська) війна. Козаки годилися на неї неохоче: не мали шведів за ворогів, а польські інтереси в далекій Ливонії їх мало обходили. Та все ж польський уряд втягнув козаків у війну.

Вона була тривалою і страшенно виснажливою. Звичні до південного клімату, козаки тяжко зносили сувору зиму 1601-1602 років. Поляки не сплачували їм обіцяних грошей. Українці страшенно голодували. Бракувало теплого одягу. Не було чим годувати коней. Тож кого можуть здивувати випадки, коли козаки відмовлялися йти в бій і вимагали від гетьмана повернення в Україну?

Але С. Кішка шанував звичаї лицарства. Він розумів, що зрадити союзника, яким би він там не був, і оголити фронт — це означало зганьбити себе на всю Європу. І в найскрутніші хвилини водив козаків у бій особисто. До речі, з листів С. Кішки до канцлера Яна Замойського відомо, що під орудою Кішки в Лівонії були не лише козаки, а й 15 польських ескадронів.

Тобто, по суті, він командував досить значним українсько-польським корпусом.

Самійло Кішка належить до тих істинно народних героїв, подвиги яких увічнено в легендах, піснях та народних думах. В одній із таких дум відтворено напад козаків під проводом Кішки на турецьку галеру, щоб визволити невільників — а треба знати, що козаки вважали це своїм святим обов’язком. Перед боєм Кішка говорить козакам: «Хоть по дві гармати набивайте, Тую галеру з грізної гармати привітайте, Гостинця їй дайте: Як турки-яничари, то у пень рубайте. Як бідний невольник, то помочі дайте». Скінчив життя він, як і личило офіцерові, у бою, загинувши від ворожої кулі (існують й інші версії: одна з них — що Кішку було вбито кимось із своїх, невдоволених). Козаки зуміли перевезти тіло свого улюбленого ватажка до його рідного Канева і поховати з почестями. Знаючи про це, нам би слід було замислитись: а чи не обрати Канів за місце Пантеону для українських полководців і політичних діячів, повертаючи прах багатьох із них на рідну землю з чужинських країв?

Ознакомьтесь так же:  Распирает живот газы

Дума про Самійла Кішку

Народні думи

ДУМА ПРО САМІЙЛА КІШКУ

Ой із города із Трапезонта виступала галера,
Трьома цвітами процвітана, мальована.
Ой первим цвітом процвітана —
Златосиніми киндяками пообивана;
А другим цвітом процвітана —
Гарматами арештована;
Третім цвітом процвітана —
Турецькою білою габою покровена.
То в тій галері Алкан-паша,
Трапезонськеє княжя,
Гуляє,
Собі ізбраного люду має:
Сімсот турків, яничар штириста
Да бідного невольника півчвартаста
Без старшини вйськової.
Первий старший між ними пробуває
Кішка Самійло, гетьман запорозьський;
Другий — Марко Рудий,
Суддя військовий;
Третій — Мусій Грач,
Військовий трубач;
Четвертий — Лях Бутурлак,
Ключник галерський,
Сотник переяславський,
Недовірок християнський,
Що був тридцять літ у неволі,
Двадцять штири як став по волі,
Потурчився, побусурманився
Для панства великого,
Для лакомства нещасного.
В тій галері од пристані далеко одпускали,
Чорним морем далеко гуляли,
Проти Кефи-города приставали,
Там собі великий да довгий опочинок мали.
То представиться Алкану-пашаті,
Трапезонському княжаті,
Молодому паняті,
Сон дивен, барзо дивен, напрочуд.
То Алкан-паша,
Трапезонськеє княжя,
На турків-яничар, на бідних невольників покликає:
«Турки,— каже,— турки-яничари,
І ви, біднії невольники!
Которий би міг турчин-яничар сей сон одгадати,

Каневчанин Самийло Кишка казацкий Гетьман

Самойло Кошка родился около 1530 году в казацком крае, в Каневе.
Как считают исследователи, на Сечь прибыл еще юношей — сразу после смерти основателя этой запорожской крепости князя Дмитрия Байды Вишневецкого.

На период руководства этого славного атамана выпало формирование реестрового казаческого войска. Знаменитый герой всего христианского мира в борьбе против турецко-татарской агрессии. Происходил из шляхетской семьи. Осознание своего благородного происхождения сочеталось с крепкой православной верой.

На Сечи находился в войске славного основателя этой крепости Димитрия Байды Вишневецкого. В 1550 году уже известен как участник походов против турок. В 1564 году, после гибели Байды Вишневецкого, его избирают кошевым атаманом. Он приобрел большой опыт в военном деле, особенно прославился в морских походах против турецких крепостей Очакова, Измаила, Килии, Аккермана.

Это провоцировало Турцию к войне, и под ее угрозой в 1572 году король Сигизмунд-Август объявляет о создании реестровых частей. Самойло Кошка продолжает нападать на Крым и Турцию, и в 1573 году попадает в плен на галеру. После 25-летней каторжного труда поднимает восстание и освобождает всех пленных. Прибывает в Украину, и в 1599 году его снова выбирают Гетманом, причем он представляет интересы не только Сечи, но и всего казачества.
После восстаний Косинского и Наливайко, Самойло Кошка мирным путем достигает признания Польшей для казаков общественного положения, и в 1600 году при содействии короля Сигизмунда Вазы отправляется в поход на Крым вместе с поляками. В 1601-1602 годах участвует в Ливонской войне со Швецией.
Кончил жизнь он, как настоящий воин, в бою, погибнув от вражеской пули.
Казаки сумели перевезти тело своего любимого вожака в его родной Канев и похоронить с почетом.

21. Иляш-потурнак и Самойло Кишка

Мы снова в Черном море.

По темнобирюзовой, колеблемой тихим южным ветерком поверхности его, уже четвертый день плавно движется богатая галера, вышедшая из Трапезонта и держащая путь к Козлову, главному невольничьему рынку всего тогдашнего черноморского побережья. Галера украшена роскошно – во вкусе поражающей азиатской пестроты: разноцветные флаги и всевозможных ярких цветов ленты то купаются в прозрачном воздухе, когда совсем падает ветерок, то треплются и извиваются как змеи при малейшем дуновении зефира. Чердаки и сиденья обиты белым кашемиром с золочеными кистями, которые так и горят на солнце.

Из люков громадной галеры выглядывают черные пасти пушек – галера вооружена солидно и может постоять за себя.

Обширные палубы, чердаки и подчердачья галеры вмещают до семисот богато разодетых и хорошо вооруженных турецких моряков и спагов, да до четырехсот пышных и своевольных янычар, которые не дадут в обиду богато убранную галеру и того, кто ею повелевает.

Наконец, до трехсот пятидесяти казаков-невольников, прикованные железами к галерным «опачинам», попеременно, день и ночь работают на веслах, двигая это изукрашенное чудовище по морю.

На галере находится сам славный Алкан-паша, «трапезонтское княжа»: его трапезонтское сиятельство изволит ехать в Козлов для свидания с своею хорошенькою невестою, дочерью козловского «санджака» или губернатора. Его обширная каюта, устланная богатыми коврами и уставленная по бокам низенькими турецкими диванами, убрана со всею восточною роскошью – серебром, золотом и бирюзою, блестящими кубками из золота и серебряною посудою.

Паша сидит на низеньком диване, поджавши калачиком ноги и машинально тянет синий дымок из длинного чубука, поглядывая на море с полным бессмыслием человека, которому прискучили всякие наслаждения жизни. В тупом выражении его стоячих, немигающих глаз есть что-то, напоминающее оловянные, холодные глаза князя Иеремии Вишневецкого, как бы говорящие: «все изведано, все надоело…»

Перед ним в почтительной позе стоит седоусый, сильно сгорбленный, с мигающими серыми, едва видимыми из-под седых бровей глазками, старик и молча, по старческой привычке, жует губами. Он очень стар, но лицо его все еще сохранило выражение лукавства и решительности. Это – доверенное лицо Алкана-паши, его главноуправляющий Иляш-потурнак, ренегат, бывший казацкий переяславский сотник, родом поляк. Тридцать лет он был в турецкой неволе, а теперь вот уже двадцать четыре года как получил свободу и своею охотою потурчился «ради панства великого, ради лакомства несчастного», подобно Марусе-Богуславке.

– А что мой верный раб, далеко еще до Козлова? – не поднимая глаз, спросил паша.

– Далеко еще, о, тень падишаха! – отвечал Иляш-потурнак, низко кланяясь.

– Сегодня не доедем?

– А где мы теперь?

– Против Черного камня, недалеко от Сары-Кермена.

Чтобы подтвердить свои слова Иляш-потурнак раздвинул белый полог чердака, и перед сонными глазами Алкана-паши открылась дивная картина.

Из темносиней глубины, направо от галеры, выползали, казалось, какие-то чудовища и тянулись к небу. То были мрачные базальтовые скалы, выходившие из моря, береговые стремнины с причудливыми изломами. То были грозные и в то же время обаятельно чарующие очертания мыса Фиолента, где когда-то стоял храм Ифигении Таврической, – храм, с которым соединилось во все века столько поэтических преданий…

Кругом господствовала необыкновенная тишина, и только слышно было, как волны моря, словно живые, мерно разбивались о прибрежные скалы и где-то на камне или в воздухе плакалась чайка…

Влево синелось море, которому и конца не было; оно посылало свои волны к чудному берегу, и волны, плача мерным гекзаметром, рассыпались у берега белыми, как снег слезами…

Ничего этого не видели бессмысленные глаза паши; только старые глаза Иляша-потурнака словно бы слезой заискрились под хмурыми седыми бровями… При виде этого берега и дивных скал, он вспомнил молодость, зеленый, холмистый берег Днепра, печерские горы и церкви с золотыми крестами… Он тихо вздохнул…

Солнце уже половиной своего диска окунулось в море и посылало багровый свет и облакам, и Крыму.

– Где-ж мы ночевать остановимся? – снова спросил паша.

– Если прикажет мой повелитель прибежище и щит невинных, если прикажет мой великий господин, то против Сары-Кермена, – отвечал Иляш-потурнак, скрывая невольный вздох.

– В море, о, тень падишаха: так легче смотреть за проклятыми собаками, за невольниками.

– А ты их крепче приковывай.

– Крепко приковываю, мой повелитель.

Южная ночь скоро спустилась на море, и галера должна была остановиться. Иляш-потурнак, взяв с собою двух янычар и приказав им зажечь фонарь, с огромною связкою ключей на руке пошел по рядам невольников, чтоб осмотреть цепи и замки, которыми они приковывались к «опачинам». Как ни привык он, в течение многих лет, к своему суровому ремеслу «галерного ключника», однако всякий раз, как он становился лицом к лицу с несчастными каторжниками, в нем закипало что-то острое, жгучее – не то стыд, сверлящий сердце, бросающий кровь к старым щекам, не то тупая злоба на этих невольников, на себя, на пашу, на всю свою проклятую долю.

Когда свет фонаря падал на ржавое железо, которое охватывало ноги и стан несчастного казака у «опачины», на рубища, покрывавшие только нижнюю часть его тела, на это исполосованное «червоною таволгою» тело или изможденное казацкое лицо, обросшее волосами и изрытое морщинами тоски, голода и холода, – Иляш-потурнак невольно отворачивался от этого лица или прятал свои глаза под седыми бровями, а в его душе сам собою звучал скорбный припев думы:

Для панства великого,

Для лакомства несчастного,

Для роскоши турецкой…

Долго ходил Иляш-потурнак по рядам невольников, долго звякали в темноте ключи его и невольницкие цепи. Но вот кто-то окликнул его по имени.

– Пане Иляшу! преклони ухо к молению моему! – послышался старческий голос.

– Кто меня кличет? – спросил Иляш, останавливаясь.

– Я, пане, Кишка Самойло, старец Божий и бедный невольник, а когда-то гетман славного войска запорожского.

Как ножом резануло Иляша-потурнака по сердцу. Он дрогнул и пошатнулся, когда янычары навели свет фонаря на говорившего невольника. Это был древний старик, хотя ни годы нравственных страданий, ни турецкие бичи ни «червоная таволга» не согнали с его лица ни энергии молодости, ни прежней величавости казака, «каких на свете мало». Это был, действительно, Кишка Самойло, когда-то гетман славного Запорожья, а теперь вот уже тридцать лет «бедный невольник».

– О чем твое моленье, Кишка Самойло? – дрогнувшим голосом спросил Иляш-потурнак.

– Мое моление сице, пане Иляшу, – отвечал Кишка Самойло, стараясь говорить «по-письменному»: – зело стар есмь аз, пане, смерть моя за плещима моима стоит и в очи мои зазирает, аки орел сизокрылец, хотяй очи мои из лоба выклевать… Так молю тебя пане Иляшу, – когда я помру в земле турецкой, в неволе басурманской, то не вели тело мое козацкое ни земле турецкой предавать, чужим песком мои очи козацкие засыпать, ни турецким собакам на растерзание, ни турецким птицам на расклевание метать, а повели тело в Черное море с камнем на шее ввергнуть! Может, заплывет оно в Днепр, а Днепром до славного Запорожья…

Кишка Самойло замолчал. Иляш-потурнак стоял бледный и безмолвный.

– Так исполнишь мою волю, пане Иляшу? – помолчав, спросил Кишка.

– Исполню, – глухо отвечал потурнак.

– А мою? – послышался в темноте другой голос.

Иляш-потурнак обернулся на голос. Янычары навели фонарь на говорившего: это был тоже старенький, седенький невольник.

– Кто ты такой? – спросил Иляш.

– Я Марко Рудый, когда-то был судья войсковый.

– А об чем просишь?

– Не просьба моя до тебя, потурначе, а позыв, – я зову тебя на страшный суд перед самого Господа Бога… Как будешь помирать – вспомни мои слова: на том свете мы с тобой увидимся.

Потурнак нахмурился и молча вышел, позванивая ключами.

Между тем Алкан-паша, выкурив на ночь трубку хашиша, спал в своей роскошной каюте: но сон его был тревожный; вместо сладких грез и чарующих видений, сонный мозг его угнетали страшные картины. Он видел себя на море, на этой же богатой, роскошной галере, разрисованной и изукрашенной. Но что сталось с этой галерой! Она вся оборвана, обагрена кровью, разграблена; дорогие ткани ее в клочках, цветные ленты посорваны, дорогие вещи растащены. Все его янычары порубаны, поколоты, в море побросаны, а все невольники раскованы и овладели галерою. Мало того: старый невольник Кишка Самойло его самого, Алкана-пашу, разрубил на три части и бросил в море… Но ни тогда, когда Алкан-паша видел гибель своей галеры и янычар, ни тогда, когда Кишка Самойло рубил его саблею на три части, Алкан-паша не проснулся: – он проснулся только тогда, когда голова его, отделившись от туловища и скатившись с чердака, упала в море и стала погружаться в холодную воду…

Мучительно билось его сердце, когда он проснулся; но сознание и радостное успокоение воротилось к нему, когда в каютное окошечко он увидел, что галера тихо стоит на море, а восток неба начинает розоветь утреннею зарею…

– Слава Аллаху! Это был сон! – невольно вырвалось у него из груди. – Но какой страшный сон!

Он задумался… Сон тревожил его…

Паша троекратно ударил в ладоши. На этот зов распахнулась занавесь у дверей каюты и пред мутные и тревожные очи паши предстал Иляш-потурнак и низко поклонился, приложив обе руки к сердцу.

– Да будет благословенно имя Аллаха, пославшего сон и пробуждение тени падишаха! – сказал он, не подымая головы.

– Ля-иллях иль Аллах Мухамед расул Аллах, – пробормотал паша.

– Спокоен ли был священный сон прибежища и щита угнетенных ?

– Что же тревожило сосуд мудрости и благости?

– Я видел страшный сон и не знаю, как понять его… Я желал бы, чтоб кто-нибудь истолковал его мне… Кто это сделает, тому я – если он янычар – подарю три города, а если невольник – то ему я дам фирман на свободу, и никто его пальцем не тронет.

Иляш-потурнак стоял и смущенно переминался на месте.

– Какой же сон видело светлое око падншаха? – спросил он: – может, и я угадаю, что он значит.

– Виделось мне, – начал паша, глядя куда-то своими черными, но какими-то бесцветными глазами и как бы созерцая то, что ему пригрезилось во сне: – виделось мне, что моя галера ободрана, ограблена, кровью вся залита, мои янычары все порезаны и в море потоплены, а невольники все раскованы и на галере хозяйничают… Меня же – о, сохрани Аллах! – меня Кишка Самойло, старший невольник, разрубил саблею на три части и бросил в море… Вот какой я страшный сон видел!

– О, солнце правды, месяц добродетели, – воскликнул потурнак: – Аллах сохранит тебя… А этот твой сон ничего не значит, прикажи только построже наблюдать за невольниками, вели их покрепче заковать в железа, да чтоб и не думали о воле – прикажи янычарам взять по два прута червоной таволги и бить ею каждого невольника, чтобы кровь христианская твою галеру окрасила, – тогда ничего не будет.

Ознакомьтесь так же:  Карциноиды толстой кишки

Паша махнул рукой.

– Хорошо, делай как знаешь: я тебе верю.

Скоро галера прибыла к Козлову и, еще не подходя к пристани, сделала из пушек несколько выстрелов. С козловской цитадели ей отвечали таким же числом пушечных приветствий.

С горьким чувством страха и какого-то немого укора смотрели невольники на этот ужасный город, в котором когда-то их, полоняников, словно скотину, татары на рынке продавали. Крепостные башни и тонкие иглы минаретов ярко очерчивались на голубом фоне южного неба. Пристань была полна турецкими галерами и кораблями других европейских наций. Пестрые флаги их, точно разноцветные птицы, реяли в воздухе. И над пристанью, и над всем городом стоял гул голосов, стук колес о камни – тот неуловимый рокот, которым, как бурным дыханием, дает о себе знать большой кипучий город. Невольникам казалось, что они издали сльшат рыночный невольничий плач.

На берегу Алкана-пашу ожидала пышная встреча. Сам санджак, окруженный блестящею свитою из янычар и крымских татар, выехал на берег, чтобы как можно приветливее принять дорогого гостя и зятя. Алкану-паше подвели белого арабского коня с расшитым золотом и шелками седлом. Всю дорогу, от пристани до санджакова дома, играла музыка.

За Алканом-пашею вошли в город и его янычары, для которых уже было приготовлено угощение на рынке, на том самом рынке, где всегда в Козлове шел торг невольниками.

Алкан-паша пировал у самого санджака. Но и во время пира у него из головы не выходил страшный сон, виденный им в эту ночь. А что, если Иляш-потурнак изменит? Что, если он, пользуясь тем, что все янычары пируют в городе, отдаст галеру в руки невольников и уйдет с галерою и невольниками в море?

Он велел позвать к себе двух верных евнухов-наушников, исполнявших у него в Трапезонте роли гаремных смотрителей и доносчиков и для этой цели наученных языкам черкесскому, армянскому, греческому, польскому и украинскому. Евнухам он приказал тотчас же отправиться на галеру и наблюдать за Иляшем-потурнаком и за невольниками, в особенности за Кишкою Самойлом.

Пробравшись тихонько на галеру, стоявшую у берега, евнухи увидели, что Иляш-потурнак разговаривает о чем-то с Кишкою Самойлом. Они стали прислушиваться к разговору, спрятавшись за канатами.

– Иляше-потурначе, брате старесенький! – говорил Кишка Самойло: – Когда-то, брате пане, и ты был в такой неволе, как мы теперь… Брате! Добро нам учини – хоть нас, старшину, отомкни, пускай бы и мы в городе побывали, панское веселье повидали.

У потурнака глаза блеснули не то радостью, не то злобой – и мгновенно опять погасли.

– О, Кишка Самойло, гетман запорожский, батько козацкий! – отвечал Ильяш, стараясь скрыть свою коварную улыбку: – Добро ты учини, веру христианскую под нози подтопчи, крест на себе поломи… Когда будешь веру христианскую под нози топтать – будешь у нашего пана молодого за родного брата пребывать.

– Ляше-потурначе, сотник переяславский, недоверок христианский! – с горечью воскликнул Кишка Самойло: – пусть ты того не дождешь, чтоб я веру христианскую потоптал! Хоть буду до смерти беду да неволю принимать, а буду веру вашу поганую проклинать: вера ваша поганая и земля проклятая!

Теперь, в свою очередь, потурнак выпрямился и схватился было за саблю, но удержался.

– Проклятая! Проклятая! – звеня кандалами, повторял старый гетман-невольник.

– Так вот же тебе, собака!

И потурнак со всего размаху ударил в щеку седого гетмана. Все невольники, как один, вскочили с мест, гремя цепями, но «опачины», к которым они были прикованы, крепко держали их.

– Это тебе за веру христианскую, Кишка Самойло, гетман запорожский! – сказал потурнак, мрачно глянув по рядам невольников: – будешь ты меня верой христианской укорять, то буду я тебя паче всех невольников доглядать, старыми и новыми кандалами буду ковать, цепями поперек вязать.

Соглядатаи-евнухи видели всю эту сцену и не проронили ни одного слова. После этого они так же тихонько ушли с галеры, как взошли на нее.

– Ну, что? – спросил Алкан-паша, когда они воротились к нему.

– Будь покоен, могущественный повелитель! – отвечал один из них, низко кланяясь: – Твой раб верен тебе, как собака.

– Бесконечно веселись, источник нашего веселия! – добавил другой: – твой ключник Кишку Самойло пощечинами кормит – собаку к правоверию склоняет.

Успокоенный этими вестями, Алкан-паша велел отнести на галеру своему верному ключнику всякого корму и напитков, чтоб он пил за здоровье паши и его невесты.

Все было исполнено, как приказал паша.

Угостившись принесенными ему яствами и напитками, Иляш-потурнак глубоко задумался. Он разом почувствовал страшное одиночество, хотя вся галера была полна, и все это было ему родное, близкое, из той земли, где когда-то беспечно бегали его маленькие ножки, а невинная детская головка загадывала быть казаком… Он и был потом казаком, мало того – казацким сотником… Что то было за время, что за пора золотая, невозвратная. Потом он попал в плен: вот в этом самом Козлове, полстолетия назад, его продали на рынке в Трапезонте, отцу вот этого самого Алкана-паши… Тридцать лет он был в неволе… А там – разум его помутился: он бросил свою веру, которой однако в глубине души продолжал сочувствовать… Он побусурманился, стал потурнаком… Стыдно ему было глядеть в глаза другим. невольникам и он возненавидел их. Он стал свирепым ключником – бичом невольников… И одиночество, сиротство его стало еще ужаснее…

Теперь, когда он так жестоко поступил с старым гетманом-невольником, ему стало еще тяжелее. В этом отчуждении от всего родного ему теперь мучительно вспоминалось все прежнее, далекое, милое, навеки утраченное. В виду этого чужого города, с чужим даже солнцем на небе, с этими высокими минаретами, ему вспомнились родные колокольни, родное солнце, знакомое пение в церквах…

Ему вдруг мучительно захотелось теперь поговорить с кем-нибудь об этой милой далекой родине, о родной вере, которую он променял на чужую, вспомнить молодые годы, перенестись мыслью в тот край, потерянный давно-давно, но постоянно живущий в сердце, как будто бы только вчера он пил Днепровскую воду, как будто вчера слышал, как мать его поет за прялкою.

– Господи! – думалось ему: – есть у меня теперь всего вдоволь: и поесть, и попить, да нет души родной, с кем бы поговорить об Украине, о родной вере, о родных людях…

Возбужденный и вином и своими думами, он встал и пошел к старому гетману-невольнику. Тот сидел прикованный к борту и молча смотрел, как на высоких башнях и минаретах медленно погасал багровый свет солнца, спускавшегося в море… Сколько лет уже он смотрит на этот закат солнца в чужой стороне и всякий раз вспоминает закат его там, далеко, в незримом родном краю…

– Прости меня, батьку! – упавшим голосом заговорил потурнак, приближаясь к гетману.

Последний поднял голову и грустно посмотрел на говорившего.

– Прости, батьку, – повторял потурнак.

– Бог простит, и я прощаю…

Через минуту потурнак, припав на колени, дрожащими руками размыкал кандалы на руках и на ногах у гетмана.

– Пойдем, батьку, ко мне… Я тебя угощу… да об вере христианской поговорим…

У старого гетмана блеснул в глазах какой-то таинственный огонек, но он силою воли загасил его и молча пошел за потурнаком, провожаемый недоумевающими взглядами других невольников…

Примечания

По изданию : Полное собрание исторических романов, повестей и рассказов Даниила Лукича Мордовцева. Сагайдачный: повесть из времён вольного казачества. – [Спб.:] Издательство П. П. Сойкина [без года], с. 167 – 176.

САМОЙЛО ИЗ НЕМИРОВА,
РАЗБОЙНЫЙ КРАСАВЕЦ

(Из цикла «Галерея монстров»)

Самойло (Самуэль) Немирич, этот не к месту забытый и не ко времени увядший побег на древе нашего национального бандитизма, привлекает внимание прежде всего с точки зрения стилистической. Стилистика его преступлений базируется на абсолютизме свободы. Посему даже об ужаснейших из его убийств и ограблений можем со смелостию утверждать, что исполнены оне с недюжинным эстетическим чувством и оставляют впечатление вдохновенного творчества.

Доселе жизнь этого подольского шляхтича, который наиблистательнейшую толику своих дней земных втуне истратил во Львове 1610-х годов, почти не описана нашими, однажды уже расстрелянными, историографами. Заместо сего, то, что находим у В. Лозинского в «Правем i левем» (или, по- украински переводя, «Правдой и кривдой») писано слишком тенденциозно с польским уклоном: Немирич неприятен автору хотя бы потому, что он — некатолик и неполяк. Помимо того, происходит из тех самых Немиричей, из которых и будущий полковник Войска Низового Запорожского Немирич Юрка — бесжалостный герой кампании 1648-49 г.г., поэт, философ, еретик. (Немиричи вообще довольно охотно переходили к арианству, что, кстати говоря, присуще в то время не только им, но и таким стародревним украинским семьям как Потоцкие, Вишневецкие или Татомиры).

Что касается стихотворения, написанного как бы о Самойле Немириче от его имени и опубикованного в книге «Экзотические птицы и растения» Ю.Андруховичем, К,1990 (цитируем сей текст)*

    *САМУИЛ НЕМИРИЧ, РАЗГУЛЯЙ-ДУША, посаженный за траханье малолеток в допр, сетует:

Был героем вчера тога кожаный плащ
разъезжал рысаками и жрал до отрыжки
нынче в башне сидишь обрыдайся пропащ
изнасиловав детку носившую пышки

знать по буху а может скосил тебя шиз
ибо сей прецедент безмотивен и жуток
так лежи в кандалах гулко брошенный вниз
ты кто пил и стрелял и сношал проституток

мог споить целый город блядей братанов
ты гудел и балдел щупал ляжки лодыжки
но себя обесчестил и шобло и львов
и блядей и отчизну и детку и пышки

ты теперь распоследний петух для ворюг
за дитя что не в силах ударить и муху
так лижи свою цепь и лежи аки тюк
ожидай свой каюк мерзкий свинтус по духу

много чести скормить требуху твою псам
спросит Грозный Судья не у яшки и мишки
у тебя но похоже не врубишься сам
похотел ты трусишки стянуть или пышки

захотел недотрогу и чистой любви
пролетавшей над рынком где рыла недобры
что же это за мир и поди проживи
если в нем только цепи и башни и допры

в этой гулкой дыре сердцу как-то не так
и на бога мне детка подумаешь благо
упыри и крысиные тыщи и мрак
и аминь тут навеки дебил-бедолага

то следует признать, что автор не дал себе труда хоть сколько- нибудь углубиться в прошлое и вывести достаточно неоднозначный и поучительный исторический тип. Суть стихотворения — это, собственно, чрезмерно выделенный, вырванный из жизненного контекста и гипертрофированный т. наз. «инцидент с пышками», который хотя на самом деле имел место в биографии нашего героя, но вообще-то был случайным и нехарактерным.

К тому же Андрухович допустил толику серьезных неточностей и лексических несоответствий: в частности, женщина, которая продавала на Рынке те пресловутые пышки и которую воистину изнасиловал стоя и всеобозримо наш герой, затянув в подворотню дома Кампианов и прислонив лицом к ступеням каменной балюстрады, в то же время успешно отбиваясь от двенадцати лакеев старого Кампиана и еще нескольких козлов из магистата, так вот, женщина, которая, согласно преданиям, позднее до конца дней своих благодарила Господа за такую приятную для нее неожиданность, давшую возможность хоть раз в жизни познать настоящего мужчину, эта женщина почему-то в стихотворении фигурирует как «детка», «дитя». Очевидно лишь затем, дабы бросить тень аморальности и распутства на геройский благородный акт Самойла Немирича. К тому же употребление Андруховичем в своем стихотворении таких слов, как «шиз» или «дебил» выдает полную и дремучую неосведомленность автора в речевых реалиях эпохи.

Считаем теперь необходимым сказать всю правду об этой мало известной потомкам выдающейся личности, ликвидировав таким образом еще одно «белое пятно» в океане национальной истории и борений за независимость.

Самойло Немирич поселяется на Краковском предместье Львова в 1610 г. Остается неизвестной точная дата его рождения, но достоверно знаем, что к тому времени (прибытия во Львов) ему немногим более двадцати лет. Он чудесно фехтует и держится верхом на лошади, со вкусом одевается, покупая дорогие ткани и сукна исключительно у венецианских и генуэзских купцов, отдает предпочтенье хересу, мальвазии, хорошей музыке и мадере. Его дом вскорости превращается в пристанище для оригинальных изгнанников изо всех уголков Старого Света; это преимущественно известные инфамисы и извращенцы, цирковые клоуны, убивцы, философы, оккультисты, прославленные алхимики, содомиты, протестанты, огнепоклонники, лилипуты и грабители. Свободное время проходит в церемониях, пении и религиозных диспутах. Едва ли не ежедневно Немирич в сопровождении евонной ватаги отправляется в путешествие по самым знаменитым городским трактирам, где в охотку и любовно шутит: стреляет из мушкета по бутылкам и песочным часам, прибивает гвоздями бороды посетителей к стойке, ломает им руки, ноги, носы, вытряхивает золотые и серебряные монеты из ихних перегруженных карманов, демонстрирует им свою голую жопу, бьет окна и зеркала, топит магистратского подъячего Щепьюрского в бадье, где заваривается кофе, а судью Голомбока — в уборной, дает в глаз слишком нахальным, ломает им ребра, мочится в их пиво, понуждает поедать собственные экскременты, громогласно поет и приплясывает, ну и так далее.

Современный читатель с некоторым недоумением и даже осуждением отнесется к таким проявлениям жизненной силы и здравой энергии духа, посему имеет смысл тут молвить несколько слов о нравах того времени. Убийство или вообще любое насилие по действующей тогда Конституции 1577 г. не считалось чем-то уж слишком особенным и противоправным. Тогдашние юристы относились к рассматриваемым нами злодеяниям скорее философски, чем юридически, с изрядной примесью юмора, иронии и христианского милосердия к нарушителям. Сроки заключений были на диво кратки и преимущественно условны. Так, за убийство шляхтичем равного ему шляхтича (а шляхтичи к тому времени составляли добрых три четверти Рес Публики) надлежало год и три недели отсидеть в крепостной башне, уплатив при этом две тысячи золотых в казну. А за то же самое убийство, но с задержанием убийцы «in ricenti» («на месте преступленья») — кара удваивалась: два года и шесть недель плюс четыре тысячи денежной выплаты. (Отчего-то задержание на месте считалось фактором отягчающим, дескать, не попадайся, болван, а убивай разумно, чтоб никто не видел.) Наконец, никакой процесс, касающийся убийства, попросту не мог состояться, если семья потерпевшего не сумела притарабанить в суд его мертвое тело (была такая особая юридическая процедура, именуемая «презентация трупа»). Поэтому главной целью для каждого доброхота, замыслившего мокрое дело, было своевременно и надежно спрятать тело замученного: пустить с камнем на дно Полтвы, сжечь в камине, глубоко закопать в лесу, посечь на мелкие кусочки и в таком духе. Кстати, в случае с судьей Голомбоком, которого, как уже упоминалось, Немирич утопил в дерьме, тело судьи так и не было найдено, посему дело приостановили за отсутствием состава преступления, а именно — трупа судьи.

Ознакомьтесь так же:  Ущемление кишечника симптомы

Убивалось легко, истязалось безмятежно — тайно и «in ricenti», на глазах у общественности, ведь даже если суд все-таки происходил и приговор вступал в силу, то осужденный не должен был всенепременно и законопослушно садиться в башню, а чаще всего шел домой или с друзьями на попойку. Дело в том, что хотя судебная и исполнительная власть были разделены, однако исполнительная, в конце концов, ничегошеньки исполнить не могла, поскольку ей всегда катастрофически недоставало самих исполнителей, то бишь милиционеров, тогда как почти любой подсудимый являлся в таком окружении вооруженных до зубов саблями, мечами, цепями, палицами, киями, кастетами, алебардами и палашами дружищ, родственников и слуг, что лишь ополоумевший фанат правосудия или самоубийца решился бы попытаться силою приконвоировать его в тюрьму — попытка оная, без сомнений, имела бы грустноватые последствия для правосудия и его присных.

Таким образом, когда в июле 1612 г. добрые знакомцы встречают Немирича в замастриновской корчме Макольондры в хорошем расположении духа, со стаканом хереса в руке и пухлой шалавой в одних турецких чулках рядом, то на их вопрос, что он тут поделывает, слышат в ответ: «Ге-ге, отсиживаю башню, панове! Убил-де ноне старшего Исаковича и схлопотал, слышь, три недели с годом. Обязан сидеть, ведь иного не дано!»

(Исакович — караим-выкрест, химичил с поддельными львовскими коврами, выдавая их за персидские, поскольку в действительности они от персидских воистину ничем не отличались. Однажды Немирич вместе с приближенными друзьями-головорезами Яшкой Бородавкой, Геником Шулерманом и португальским мулатом Жоэлиньо поймали сына Исаковича Захарию в борделе «Четыре сиськи», где юный караим спускал папочкино достоянье, силой стащили его с сотрудницы борделя Сусанны Валигуры и потащили в винниковский лес, где связали и бросили в пещере, оставив на страже подслеповатого лилипута Птушека. Тем временем протелефонировали старому Исаковичу, вымогая пять тысяч золотых австрийских цехинов, в противном случае угрожая расчленить молодого Захарку на одиннадцать равных частей, приславши впоследствии старому его (сына) голову, желудок и половой член. Старый Исакович, прихватив кофр с цехинами, шустро двинулся в сторону Черной Скалы, где было условлено встретиться с Немиричем и его командой. Между тем молодой Исакович сумел выпутаться из пут (этот номер он неоднократно видывал в исполнении бродячих циркачей и посему легко исполнил его), оглоушил, то бишь убил, спящего лилипута булыжником и пешком, минуя лес и Галицийское предместье, направился назад в бордель «Четыре сиськи», поскольку еще вволю не натешился. Разъяренные его побегом, Немирич со товарищи изрешетили старого Исаковича, потратив на него целых восемь обойм. В довершенье обнаружили в кофре отнюдь не цехины, а всего лишь талеры, которые старикан, очевидно, в темноте и со спеху перепутал с цехинами. Конец истории этой читателю уже известен — городской суд и пир Немирича с друзьями в замарстиновской корчме Макольондры.)

В промежутке между убийством старого караима Исаковича и ограблением волошской дипломатической миссии во главе с боярином Георгицей, которая направлялась в расположение шведского короля осенью 1615 г., везя ценные бумаги по вопросу трансильвансого наследства, Самуил Немирич отдался науке и искусствам. В 1614 г. он издал в Дрездене стихотворный трактат «О врачевании маком и о природе конопли», весьма высоко оцененный современниками, но, к сожаленью, ныне бесследно утраченный. Немало музицировал, ездил предместьями Львова на изобретенном им же прообразе нынешнего велосипеда, изредка охотился и писал полемические письма против униатского епископа Ипатия Потия.

Ограбленье волошских послов оказалось самым громким делом с участием Немирича, если не считать известную уже нам историю с изнасилованием бабёнки и пышками, каковая завершилась для Немирича башней. Устроив засаду в прославленном своей дремучестью Черном Лесу, который начинался тогда почти от Галича и Тисменицы на востоке и тянулся с небольшими перерывами ажно до Мюнхена на западе, Немирич со товарищи подкараулили там волошский обоз и, встретив его слезоточивым газом, добились того, что боярин, остальные послы, а также охранники легли вниз лицами прямо на раскисшую осеннюю дорогу и не двигались.

Наполнив свои курдюки волошскими дукатами, топазами и аметистами, и тайными бумагами, которые были запечатаны в отдельной шкатулке из орехового дерева, инкрустированной перламутром и слоновой костью, содравши с послов меха и шелка, Немирич и его друзья исчезли в дебрях Черного леса. Португальский мулат Жоелиньо прихватил было еще и девятилетнего погонщика мулов, который ему страшно понравился, но вскорости умер от злоупотреблений. Тайные дипломатические бумаги Немирич шустро вернул трансильванскому двору, требуя за них двадцать тысяч швейцарских франков, но князь Ракоций не проявил особого энтузиазма относительно такой договоренности, посему пришлось соглашаться лишь на восемь с половиной тысяч.

К этому моменту король и сейм Рес Публики уже трижды провозглашали Немирича инфамисом (лишенным гражданской чести и благородства) и дважды – банитой (лишенным всяческих прав и защиты со стороны государства и общества). Это значило, что кто угодно и когда угодно мог его уконтрапупить и не нес бы за это никакой ответственности, а даже заслужил бы благодарность Его Королевской Милости. Однако стремящихся к такому благодарению что-то было не видать, и Немирич нагловато разгуливал по площади Рынок в золотистом кунтуше и в сопровождении головорезов без страха и упрека Шулермана, Жоэлиньо и отчисленного из коллегиума за онанизм студиозуса Инокентия Сильвестра Коцкого (Яшка Бородавка к тому времени был уже на Сечи, где вскорости станет гетманом, сбросив Сагайдачного, однако под Хотином поплатится за это головой, доведя в качестве гетмана славное Войско Низовое Запорожское до полнейшего развала.)

Последнюю баницию Немиричу провозгласили за т. наз. «дело зверинца». История эта имеет весьма колоритный экзотический привкус. В 1616 г., в мае-июне, на горе Погулянке остановился странствующий бестиарий некоего Микельаньоло Романо (под этим именем скрывался от инквизиции известный фальшивомонетчик и отравитель Густав Зуппе, кстати, выходец из Тюрингии): четырнадцать клеток со всяческой индусской живностию, суть львами, пантерами, лемурами, носо- и единорогами, жирафами, антилопами, речными лошадьми гиппопотамами, павианами, зебрами, ехиднами, вампирами, инкубами и др. Ежедневно, в особенности в воскресенье, отборнейшее львовское панство сходилось на зеленую Погулянку, где имелась возможность за сравнительно невысокую плату порассмотреть всю эту диковинную фауну, от которой, правду говоря, сильно пованивало. В один из дней воскресных Немирич и его друзья, вихрем налетя на бестиарий, распахнули все клетки и выпустили некормленных зверей на волю. При этом погиб португальский мулат Жоелиньо, коего растоптал им же самим выпущенный носорог, с которым он, старый ловелас и зоофил, слишком беспечно попробовал пококетничать. Испуганные, едва живые граждане «наиболее верного из городов коронных Леополиса» бросились врассыпную, а выпущенные животные, загрызя некоторых и утолив первый голод, помчались по улице Ленина (ныне Лычаковская) вниз, к центру, и вскорости всецело оккупировали обезлюдневший город, забавляясь в клумбах, фонтанах и монастырских садах и лакомясь отдельными прохожими. Владелец зверинца Микельаньоло (он же Густав Зуппе) сходил с ума от отчаяния, и тут Немирич запросил с него тысячу сицилийских дукатов, чтобы звери вновь возвратились в клетки. Зуппе радостно согласился и тут же выплатил триста дукатов задатку. На следующий день весь бестиарий на самом деле вернулся в клетки. Используя бразильский яд кураре, купленный накануне в аптеке ван дер Вандена на Гетманских валах, Немирич и его команда усыпили всех до единого монстров меткими выстрелами из луков и привезли спящих на Погулянку. Это одна из версий, но есть еще одна, согласно которой твари сами возвратились в клетки, покорившись ласково и грустно музыке, кою Немирич исполнил для них на продольной флейте. Как бы там ни было, но Зуппе все-таки выплатил остаток дукатов Немиричу и в тот же день вместе со всем караваном поспешно выехал из Львова. Дукаты оказались все до единого фальшивы, и в ночь на 22 июня Немирич и его ребята догнали мошенника с обозом на Большом Шелковичном пути, где изрубили всех, а животных вместе с клетками сожгли.

Упоминавшийся выше аптекарь Ван дер Ванден был в довольно тесных сношениях с Немиричем, поелику изготавливал для него наркотические зелия и колёса. Будучи генеральным поставщиком опиума для двора турецкого падишаха и кокаина для багдадского халифа, умелый голландец весьма тонко разбирался во всех разнообразиях кайфа. По его совету Немирич подсел на иглу и ширялся на протяжении нескольких лет, в то же время изгнав из дому приятелей и наперсниц и грустно уединившись. Целыми днями не вставая с кровати, он заметно похудел и как бы высох, вену тем не менее у себя находил безошибочно. Смотрел без конца цветные сны-мистерии и почитывал новейший труд известного саксонского теолога Абрагама фон Ашенбаха «Божественное Яйцо, или Приспособления для Пыток Греховных», намеренно выписанную им из Сорбонны. Заметки на полях данной книги, его замечания и подчеркивания свидетельствуют о недюжинном овладении предметом и о возможном намерении писать полемический труд.

Однако истинною причиною его в целом меланхолического и даже депрессивного состояния была любовь к тринадцатилетней Амальке, дочери городского палача Стефана Небораки. Впервые Немирич увидел ее из-за решетки, когда отбывал наказание в башне-допре за известный по стихотворению Андруховича «инцидент с пышками» (кстати, тут следует все-таки отдать автору стихотворения должное за мастерски описанное состояние раскаяния и укоров совести, какие на самом деле пережил тогда Немирич). Девочка ежедневно приходила к папиной камере пыток вблизи башни — носила отцу горячие обеды в горшочках, обернутых шерстяными платками. Однажды она присела в кустах пописать неподалеку от башни. Тогда-то и обратил на нее внимание Немирич и сразу влюбился так, как не влюблялся никогда и ни во что. Стены его темницы были сплошь исписаны именем Амалии, кроме того, обломком красного кирпича он бесконечное число раз рисовал сердце, пронзенное стрелой, девичьи губы, части тела и прочее.

Трагедия состояла в том, что юная панна Амалия отринула его любовь. Выйдя из тюрьмы, Немирич объяснился ей письменно, предлагая стать его брачной супругой. К письму он приложил шедевральный акросонет «Амалия Неборака». Однако девочка в довольно резкой форме ответила, что никогда и не подумает выходить замуж за такого разбойника и развратника, что она небось происходит из уважаемого порядочного семейства, достоинство которого значительно бы упало в глазах целого Львова от такого позорного альянса, к тому же она давно и предано любит своего жениха Пйотруся, сына резника, — за то, что он кудрявый, веселого нрава и как никто умеет начинять кашею кровяные кишки. Следующим же вечером Самойло Немирич повстречал в Кульпарке Пйотруся, сына резника, и выпустил из него кишки, но это не помогло: до конца дней своих Амалия ходила в трауре, сберегая верность нареченному и проходив в девственницах до конца своих дней — в его честь!

Постепенно приходя к выводу о зряшности всех усилий и попыток что-либо улучшить в этом бессмысленном мире, Самойло Немирич сделался бездвижен и замкнут. Карая богатеев и овладевая ихними имуществами, он лишь перераспределял, но это не спасало нуждающихся от нужды, голодных от голода. Женщины отдавались ему во множестве и охотно, но не потому, что любили за ум и сердце, а оттого, что он их, как правило, удовлетворял. Его научные и искусствоведческие труды в массе своей не были поняты современниками, иногда их сжигали по указке инквизиции либо московского царя. Его блестяще исполненные артистические злодейства вызывали только дежурное осуждение, непониманье, дежурную инфацию или баницию, дежурный приговор суда и срок заточения, но никогда не делались объектом серьезной эстетической интерпретации и скрупулезной нравственной обсервации, к чему так стремился несчастный Самойло. Ему довелось до капли испить горькую чашу трагизма всех великих: несоответствие тому времени, в который забросило их Провиденье.

Но горечь чаши Немирича двойная: не только время, но и место. Поскольку имел несчастье быть украинцем и жить в Украине — лишенной собственной государственности, собственной истории, юриспруденции, наконец, собственного преступного мира. В Америке он был бы президент, в Риме — папа или как минимум кардинал, в Англии — Робин Гуд, в Германии — Бисмарк. А в Украине он мог быть только бандитом и погромщиком. Поистине святая правда в польской поговорке того времени: «На Руси хоть иезуитов посей, все равно злодеи уродятся!»

Самоило Немирич постригся в монахи 18 октября 1619 г. и под именем брата Феодосия неслышно окончил век в келии Почаевской лавры. После смерти, которая наступила в январе 1632 г. от неизвестной ночной болезни, тело его не разложилось и на пятый день, сохраняя былую упругость и теплоту, начало благоухать мальвами. Однако он не был канонизован, поелику так и не нашлось свидетельства о его рождении. Постепенно перестали верить в сам факт его существования.

Ниже прилагаем акросонет Самойлы Немирича «Амалия Неборака» — единственное его произведение, которое все ж таки до нас дошло. Модернизацию осуществил пресловутый Ю.Андрухович.

Ах, ведаетЪ ли Божий АнгелЪ некий
Мою хандру? Ты высосала кровь.
АмурЪ-самбистЪ меня сборолЪ. Любовь!
Ликуй, малютка! В сердце — гвоздь навеки.

Иду на вы — где турки либо греки?
Я трахну всех! Но чу!- не прекословь
Нежнейшей. Я бешусь, как сто козловЪ!
Епио маму — грустно, человеки!

Бабулей стань и половой утиркой,
Орясиной . Ну почему тебя я,
Рыча и бья копытом — но хочу?!

А всё, чем обладаешь, — влажной дыркой,
Которую люблю, изнемогая.
А ну тебя кЪ папаше — кЪ палачу!